Musisz zainstalować flash player pobierz instalator




У выданьні зьмешчаныя творы, знойдзегыя ў нічыйны кампах невядомага нікому офіса

Літаратурнае

усё сталася так далёка калі пачаўся дождж Будзе яшчэ дакладней. Рухі завіснуць паволі. Згубяць абрысы рэчы. Кветкі зломяць галовы. Маё ад цябе зьдзіўленьне і ціхае ўратаваньне у шэрым цяжкім паветры на пятым паверце акацый. *** адно я ведаю дакладна, назіраючы статкі бясполых выродаў – я не дазволю жыцьцю мяне зламаць. Стаміць – магчыма, але зламаць – не. ДЗЕЦІ РОКУ

Літаратурнае

Пачатак зімы. Канец стагодзьдзя. 11.20. Прачнулася, бо хацела піць. Доўга ляжала ў ложку, думала, як вырашыць праблему смагі не адрываючы галавы ад падушкі. Галава баліць. Але ўчора не піла, не было з кім. Глядзела тэлевізію, рана легла. Ну і праспала. 11.35. Дацягнулася да паліцы, узяла фотаальбомчык, разгледзела. Пачуцьцяў нуль. Нашто ўвогуле натаваць былое? Там нічога няма. 11.50. Кепска, канешне, што ніколі яшчэ ў гэтай новай кватэры я ня мыла падлогі. Але адзін мой знаёмы М кажа, што ўсё мусяць рабіць прафэсіяналы. А я ня ўмею мыць падлогу. Канешне, кепска, але вось тапкі. Можна ісьці, добра загарнуўшыся ў коўдру. Можна пачынаць паход у кухню. 12.10. Малако за ноч сапсавалася. Дзіва. Такая халадэча, а яно скісла. Напілася вады, стаўлю каву. Галава баліць. Ужо тры гадзіны як я мушу сядзець на працы, за сваім старым пустым сталом і рабіць выгляд, што працую. Напляваць. Але гэтая думка не зьнікае, непакоіць і дрэнчыць знутры. 12.25. Калі набраць у ванну вельмі гарачай вады, у ванным пакоі робіцца цёпла, і можна нарэшце скінуць коўдру. На жаль, на падлогу. А куды ж? У вадзе зьнікае боль у скронях, але высьвятляецца, што на левым калене сядзіць вялізны сіняк. Цікава... 13.00. Чайнік быў амаль пусты, цяпер пусты абсалютна. І чорны. Я проста забылася. Задумалася й забылася. Гэта вельмі важна, магчыма, гэта выйсьце – я ўзгадвала імгненьні, калі пачувалася шчасьлівай, і спрабавала прывесьці іх да нейкае сістэмы. Цяпер мыю чайнік, думаю ўсё пра тое ж.  13.20. Ёсьць. Я зразумела. Усё вельмі проста. Адзінае, што

Літаратурнае Дзевачка сядзіць у фатэлі. У экране выключанага тэлефізара адбіваецца неахайны побыт дзевачкі: кашулі, кніжкі, бабуліна чорная ваза з залатым каньцікам. Немагчым змагацца з пылам, ён канчаткова перамог і наступае на вочы. Самы час падняцца й выйсьці на вуліцу. На вуліцы машыны, на прыпынках – людзі. У парках – сабакі з радаводам. Сабакі без радаводу – пад крамамі. У пад'ездах – алькаголікі. У кутах ворахі лісьця. Дзевачка ў фатэлі. Яна мёртвая.

робіць мяне шчасьлівай – гэта пачуцьцё Самотнай Свабоды. Каб ніводзін у сьвеце чалавек ня ведаў, дзе я, і каб мяне не знайшлі каб сказаць, што са сьветам нешта здарылася,. 13.45. Наноў ставіць чайнік ня мае сэнсу. Палю. Бачу: поле, сьнег (шмат-шмат белага і халоднага сьнегу), звалку, што засталася ад будовы майго новага дому. Бачу сабаку худога, чорнага, з хвастом-абаранкам, ён бяжыць хутка бо мерзнуць яму басыя лапы. Мае лапы таксама мерзнуць, але я маю за сьпіной лядоўню з гарантаванай пайкай. Ён – не. Можна было б кінуць халодную бульбіну з патэльні ў фортку, але фортка мной на зіму заклеена. І карысьці ніякай, і праветрыць хату ад дыму цяпер ня можна. 14.20. У дадатак да марозу яшчэ і вецер. Скукожыўшыся да памераў сьлімака-гіганта, цягнуся у бок прыпынку. Жаданьня жыць усё яшчэ няма. 15.30. Маразм. Больш тупых, брыдкіх і ненавісных людзей, чым у тэлевізіі, няма нідзе ў белым сьвеце. Тупыя!.. Тупізм ува ўсім! Няўжо я мушу назіраць іх штодня, о Божа. Бяздарныя, падуладныя, бедныя й злыя. І райская птушка сярод іх – я. Чужая ім  нелюбімая імі, сяджу на падваконьні 13-га паверха і палю, палю. Што ж, за гэтае штодзённае паленьне мне штомесяц выдаюць грошы, якіх хапае акурат на цыгарэты. 16.10. Тэлефаную знаёмай рок-зорцы. Яна ў ложку, але не ў гуморы. Распавядае штосьці пра сваё ўчора, як брыдка паводзіўся С і як дзіўна В. Слухаю праз слова. Але хрыплы голас зоркі і словы-знакі “пляшка”, “радыё”, “гітара”, нейкія новыя жарты паступова запаўзаюць у душу і абуджаюць да жыцьця. Нарэшце. Адзінае, што ў нас атрымліваецца добра: пляшкі ды жарты. Дамаўляемся на сустрэчу.

Літаратурнае Дзевачка, матылёк, летуценьнік. Ты  бедная, нічога ня ўмееш, нічога й ня робіш. Хай сабе, думаеш ты  неяк так. Калі чагосьці чакаеш – яно прыходзіць. Ты чакаеш Новага Стагодзьдзя. Хутчэй бы. Праходзіць жыцьцё. - Хочаш, буду кахаць без падману? - Не. - Я сумаваў па табе. - Няпраўда. Хачу не хачу, а ёсьць. Іржавая птушка – бляшанка зпад кансэрваў – рыпіць крылом. Каб кахацца, трэба распрануцца. Ты не чапай мяне, там дождж. Бедная дзевачка!

16.40. Запальваю новую цыгарэту ў гонар смутна-салодкіх успамінаў мінулае п'янкі. Я валялася паміж прыбіральняй і кухняй на падлозе, сярод абутку і зусім не магла дыхаць. Але як высока я лётала! Без напругі, бяз страху, бяз сораму – проста паклаўшыся на лёс. 17.00. Спазьняюся на спатканьне. 17.30. Зорка мае ў кішэні скамечаную зялёную “дзясятку”. На мокрай лаўцы выкупаю яе за пачак беларускіх “пяцёрак”. Зорка хоча кавы. 19.50. Пахістваюся, шукаючы прыбіральні. У галаве – салодкі шум, празь яго ледзьледзь чуваць самую праўдзівую ў сьвеце праўду. Прыслухацца б. Але не выпадае. Наперадзе – сустрэча з двума мужчынамі, адзін – мой былы, другі (спадзяюся!) будучы. Абодвух хачу натхніць на карысьць зоркі; яны маюць грошы. 22.20. Сьнег, ліхтары, тралейбус, піва. Відавочна, лішняе. Штосьці яны мне наабяцалі (паспрабаваць заўтра прыгадаць). “...Смотри, какой предметный реализм: вот – рыбья голова, вот – человечья...” Зорка трымаецца лепш, паядаючы кільку. Скардзіцца на самоту. Яе дома чакаюць сабака, кот, мышы, маці і дачка. У маёй халоднай хаце цёмна й пуста. 23.50. Мэтро, мэтро. Бясконцае мэтро. 11.20. Прачынаюся, бо хачу піць. 1996 ПАЭЗІЯ

Літаратурнае

Давай пастаім абняўшыся нібыта старыя каханкі ці нават былыя каханкі ды нават няважна чаму. Бо мы баімся вялікага, саромеемся малога. Баімся ісьці насустрач, баімся міма прайсьці Шкада, што не прадугледжана для стомленных ды сумленных пазіцыі чулай блізкасьці у выглядзе status quo Калі пакой запаўняецца ціхім, густым рэчывам, рэчы губляюць абрысы, а размова губляе сэнс Зараз мне стане горача, я вызвалюся ад тваёй далоні, уключу сьвятло. Дап'ю каву і сыду. Але пакуль навакольле працятае трывогай надвячорка і адчуваньнем бясконцасьці вечнасьці давай пастаім абняўшыся. Перачакаем. Чаго вартая кампанія філёзафаў і паэтаў, калі ў ёй няма цябе? ______ І яны ўрэшце дагаварыліся да таго ж. Першы сказаў: - Чаго вартая ўся філязофія упараўнаньні з гэтым жаночым боцікам? Другі сказаў: - Ах! Трэці сказаў: - Эх... Чацьверты моўчкі зірнуў туманным позіркам і выпіў. І кожны падумаў паціху: “Чаго вартая кампанія філёзафаў і паэтаў, калі ў ёй няма цябе?” *** Пажоўклыя старонкі юнацкіх вершаў пахнуць валер'янкай. КАК ОДИН БЕЛАРУС В РОССИЮ ЭМИГРИРОВАЛ И ЧТО ИЗ ЭТОГО ПОЛУЧИЛОСЬ

Літаратурнае

Творческий путь И. Андрина складывался на редкость ровно и удачно. В 20 лет он дебютировал на сцене Русского драматического театра, сыграв главную роль в спектакле В. Маслюка. Выехал на гастроли в Болгарию, где встретили его успех, признание и слава. “...Стоя перед зеркалом в шикарном гостиничном номере, - вспоминает Иван, - и глядя на себя, молодого гения, красавца в белых джинсах, я подумал: ”Ну вот, Ваня, ты и достиг всего.” Улицы города были заклеены афишами с моим лицом, меня узнавали, лучшие умы и таланты Болгарии выстраивались в очередь, чтобы выпить со мной вина. Это было прекрасно...” Потом началась работа в качестве актёра. Потом – двухгодичная учёба в Москве, у Хейфица. Богема, звёздные ночи в Переделкино, море, Коктебель. По возврашении из Москвы Андрин принимает предложение работать в театре имени Я. Купалы. Именно его роли и созданные персонажи по сей день являются визитной карточкой главной сцены страны. Чуткая до героев своих окраин Россия внимательно следила за развитием таланта Андрина. Несколько раз он даже бывал отмечен особо и приглашался на постановку то в Петербург, то в Москву. И каждый раз спектакль с его участием получал шумную огласку, коронованные особы обеих столиц империи признавали незаурядный талант минского актёра и прочили ему великое будушее. История закончилась тем, чем неминуемо должна была закончиться. В январе 1998 года лауреат Госпремии Беларуси Иван Андрин по приглашению руководителя ведущего российского театра уезжает в Москву. “...Словами этого не опишешь, - говорил Иван, сидя на маленькой кухне служебной квартиры Купаловского

Літаратурнае В ту самую минуту, когда остаётся положить последний кусочек в цветную мозаику сложного рисунка, когда кажется, что вот – через мгновение всё можно будет прочитать, понять и узнать, в эту самую минуту откудато, со дна ли? с неба? медленно и важно появляется огромная рыбина и плавно бьёт большим серебряным хвостом по почти готовой работе. Напрочь! В мелкие осколочки. Гармонии и надежды на неё как не было. Не хватает секунды.

театра. – Здесь мне делать нечего, но и там меня никто не ждёт”. Так причудливо отразилась на жизни отдельно взятого (хотя и не маленького) человека политика. Да-да, именно политика, хотя минский бомонд, слепо следуя традициям 60-х, кичится своей “свободой” от мирских сует и всякой обшественной позиции демонстративно противопоставляет “вечные ценности”, религию, классику. Однако герой – вот; он находится в полупустой служебной квартире (своей в родном городе он так и не получил). Он сидит, ссутулившись, на кухне, заваленой всевозможными пакетиками и баночками с едой* (см. сноску). Сноска: *После принятия И. Андриным решения об отъезде казённый холодильник был изъят и вывезен на автобусе театра в неизвестном направлении. Он слушает русское радио Свобода, а за спиной его уютно мерцают огоньки ночного Минска. Здесь он родился, здесь прожил 40 лет. Дмитрий Шостакович, склонный к глубокой и чёрной меланхолии, так отозвался об этом возрастном рубеже: “До сорока лет я мечтал, а после сорока – вспоминаю. И в этом состоит вся моя жизнь”. А жизнерадостный итальянский тенор Лучано Паваротти свою этой же дате посвящённую книгу назвал “Мои первые сорок лет”. По всей вероятности, 40-летний рубеж интересен и важен человеку именно тем, что, чувствуя себя вполне молодым, ты уже можешь оглянуться и увидеть позади значительный кусок собственной жизни. Пожалуй, Иван до сорока тоже был мечтателем. Пожалуй даже, основной причиной отъезда его сейчас в Москву явилась возможность получить наконец собственное жильё, поскольку глубокая депрессия и нездоровье не в последнюю очередь были

Літаратурнае

связаны с бытовыми и семейными неурядицами. А в личной жизни, в отличие от пути творческого, всё складывалось далеко не так гладко. Женившись в довольно молодом возрасте не по любви, а из чувства долга или, как тогда говорили, “как порядочный человек”, он добился того, что выработал у себя стойкое отврашение к совместной жизни. Всё складывалось ненормально, нестройно и нелогично. У премиленькой жены-актрисы подрастает его светлоголовый сын, а в это время в Москве появляется в его жизни женшина, которая во всех отношениях его устраивает. И даже рожает ему дочь. Безумная любовь, голубое море и белые шляпы – но поздно, поздно! С опозданием на год, и он не свободен уже. Иван-человек склонен даже мелкие неурядицы раздувать до размеров вселенских катостроф; эту же  действительно, большую проблему решить ему было не под силу, он поплыл по течению. Поток оказался бурным, имитация счастливой семейной жизни “ради ребёнка” выбросила его на берег изрядно побитым только через 10 лет, когда и законный сын, и любимая дочь подросли и привыкли к расставаниям-расстояниям. И всё же  оказавшись способным на разрыв с нежеланной женщиной, Иван принимает абсолютно логичное решение – воссоединиться наконец с желанной. Благо, ситуация с переездом в Россию целиком этому способствует. Картина его жизни начала складываться в более или менее понятную схему. Жена и дочь в своей квартире в Москве, художник и творец в собственном доме-студио. Радостные встречи, премьеры, совместный отдых на даче, на море, наконец, где-то там, далеко – тихая и дружная старость. Не тут-то было. Как мы уже отмечали, всё на свете получалось у него нестройно. Не так и не тогда. В ту самую минуту, когда остаётся положить последний кусочек в цветную мозаику сложного рисунка, когда кажется, что вот – через мгновение всё можно будет прочитать, понять и узнать, в эту самую минуту откуда-то, со дна ли? с неба? медленно и важно появляется огромная рыбина и плавно бьёт большим серебряным хвостом по почти готовой работе. Напрочь! В мелкие осколочки. Гармонии и надежды на неё как не было. Не хватает секунды. Иван Андрин не был русским человеком. Ешё слушая российскую Свободу на минской кухне, Иван, обладаюший требовательным, глубоким умом и гениальной интуицией, понимал, что никогда не стать ему своим для этой мохнато-бурой волчицы - России. Когда возились у её тёплого и опасного живота

Літаратурнае

её родные сумасшедшие дети, наш герой играл на фортепиано в Залесьи что-то из Огинского или плавал по озеру Свитязь, собирая белые лилии для русалочки. Оставалась, впрочем, ешё жизнь для работы... Андрин, как уже отмечалось выше, оставался выдаюшимся, смелым, бесконечно чутким актёром с тонким вкусом. Да  но ночи... Однажды, давно, минская девочка сказала про Россию: ”Из-за расстояний все проблемы там становятся абстрактными, мне это не интересно.” По ночам Иван Андрин иногда (собственно, часто) не мог отделаться от ошушения, что работа его, как и жизнь его проваливается в какую-то пустоту, в огромную, бесконечную Пустоту, где нет даже эха. Формула “искусство для искусства” работала как часы в провинциальном, переполненном пейзанами Минске; здесь же  в элитной, элегантно поросшей мхом истории столице империи, хотелось творить для человека. Захотелось. Вдруг. Очень много людей, очень много. Очень мало давно знакомых. Длинные дни, белые ночи, худсоветы, репетиции, премьеры, длинные ночи, белые дни. Дни шли, а время, казалось, стояло. В душе беларусского актёра пела какаято струна, всё одна и та же  и песня получалась тоскливая и даже тревожная. Время, свяшенный сфинкс, казалось, стояло и только неотрывно смотрело на героя, а вот дни – длинные дни и белые ночи – уходили бесповоротно.